Об авторе    Исследования    Авторское    Интересное   Форум    Магазин   Скачать    Пожертвования   Помощь    Обратная связь
Главная страница
Расширенный поиск
Главная страница

Официальный сайт Сергея Николаевича Лазарева

Эрих Фромм: Здоровое общество (Часть 1)

Пятница, 07 Окт. 2011

Выдержки из книги.

Ребёнок начинает узнавать предметы внешнего мира, эмоционально  реагировать на внешние воздействия, брать в руки вещи, координировать  свои движения, ходить. Но рождение всё ещё продолжается. Ребёнок учится  говорить, пользоваться вещами, познаёт их назначение, учится вступать в  отношения с другими людьми, избегать наказания и заслуживать  расположение и похвалу. Подрастающий человек понемногу учится любить,  развивать своё мышление, объективно смотреть на мир. Он начинает  набирать силы, чувствовать себя личностью, учится преодолевать во имя  сохранения целостности жизни соблазны, порождаемые чувствами. Таким  образом, рождение — в общепринятом значении этого слова — всего лишь  начало рождения в более широком смысле. Вся жизнь индивида есть не что  иное, как процесс рождения самого себя. По существу, мы должны бы  полностью родиться к моменту смерти, но судьба большинства людей  трагична: они умирают, так и не успев родиться.


Если бы в  момент перерезывания пуповины ребёнок мог думать, он, несомненно,  испытал бы страх смерти. Заботливая судьба ограждает нас от этого  первого панического страха. Но при каждом следующем шаге, на каждом  новом этапе нашего рождения мы всякий раз испытываем страх. Мы никогда  не бываем свободны от двух противоборствующих стремлений: одно из них  направлено на освобождение из материнского лона, на переход от животного  образа жизни к очеловеченному существованию, от зависимости к свободе;  другое нацелено на возвращение в утробу матери, на возвращение к  природе, определённости и безопасности. В истории отдельных индивидов и  всего человеческого рода прогрессивная тенденция доказала, что она  сильнее; однако феномен душевных заболеваний и возврата человечества к  состоянию, казалось бы, преодолённому предыдущими поколениями,  свидетельствует о напряжённой борьбе, которая сопровождает каждый новый  шаг рождения


Но голод и  аппетит — это функции тела, присущие человеку с рождения, тогда как  совесть, заложенная в нём потенциально, нуждается в руководстве со  стороны людей, а также принципов, становление которых происходит только в  процессе развития культуры.


Все  страсти и стремления человека — это попытки разрешить проблему его  существования или, другими словами, попытки избежать психического  нездоровья. (Между прочим, можно заметить, что действительная проблема  психической жизни заключается не столько в том, почему некоторые люди  становятся душевнобольными, сколько в том, почему большинству удаётся  избежать этого.) И психически здоровый человек, и невротик — оба движимы  потребностью разрешить эту проблему, с той только разницей, что ответ  одного больше согласуется со всей совокупностью человеческих  потребностей и, следовательно, в большей степени благоприятствует  раскрытию его возможностей и его счастью, чем ответ другого. В каждом  обществе предусмотрена стандартизированная система, в которой  преобладают определённые решения и, соответственно, определённые  стремления и способы их удовлетворения. Имеем ли мы дело с примитивными,  теистическими или нетеистическими религиями, — все они представляют  собой попытку разрешить проблему человеческого существования. Как самые  утончённые, так и самые варварские культуры выполняют одну и ту же  функцию; различие состоит только в том, лучше или хуже их решение  (ответ). Человек, отступающий от предлагаемого культурой образца, точно  так же ищет решение, как и его более удачно приспособившийся собрат. Его  решение может быть лучше или хуже того, которое предлагает культура, но  оно всегда будет ещё одним ответом на всё тот же основной вопрос,  поставленный самим фактом человеческого существования. В этом смысле все  культуры религиозны, а каждый невроз есть частный случай религии, при  условии, что под религией мы понимаем попытку разрешить проблему  человеческого существования.


Тот факт,  что полная неудача в попытке соотнести себя с миром ведёт к психическому  заболеванию, указывает ещё на одно обстоятельство: условием всякой  психически здоровой жизни является достижение какой-нибудь формы  приобщённости. Однако среди различных форм соотнесённости только  продуктивная её форма — любовь — позволяет человеку обрести единство с  ближним и в то же время сохранить свою свободу и целостность.


Рождение  человека как такового означает начало его исхода из природного дома,  начало разрыва естественных связей. Однако этот-то разрыв связей и  внушает страх: где окажется человек и кем он станет, если утратит свои  природные корни? Он останется один, без дома, без корней; он не сможет  вынести изолированности и беспомощности своего положения. Он сойдёт с  ума. Человек может обходиться без природных корней, только если он  находит новые, человеческие корни, и, лишь найдя их, он может вновь  почувствовать себя дома в этом мире.


Менее  тяжёлую форму фиксации* на матери мы находим в тех случаях, когда  человек как бы позволил себе родиться, но боится сделать следующий шаг в  процессе рождения, боится, что его отнимут от материнской груди. Люди,  задержавшиеся на этой стадии рождения, испытывают сильную потребность в  том, чтобы к ним относились по-матерински, чтобы с ними нянчились, чтобы  их по-матерински опекали; это люди, вечно зависимые; лишённые  материнской защиты, они оказываются во власти страха и неуверенности,  зато при наличии — действительном или воображаемом — любящей матери и  кого-нибудь, заменяющего её, они полны оптимизма и активности.


Материнская  любовь сродни милости Господней: если она есть, она — благословенный  дар, если её нет, её неоткуда взять. В этом и заключается причина того,  что индивиды, не сумевшие преодолеть фиксацию на матери, часто пытаются  вызвать материнскую любовь невротическим, магическим образом, делая себя  беспомощными, больными или эмоционально возвращаясь в состояние  маленького ребёнка. Магическая идея состоит в следующем: если я стану  беспомощным ребёнком, мать будет вынуждена вернуться и заботиться обо  мне.


Человеку,  вырванному из природы и наделённому разумом и воображением, нужно  сформировать представление о самом себе, нужно сказать и почувствовать:  «Я есть Я». Поскольку не жизнь его проживается, а он сам живёт,  поскольку он утратил изначальное единство с природой и вынужден  принимать решения, осознаёт себя и своего ближнего как разных людей,  постольку он должен обладать способностью почувствовать себя субъектом  своих действий.


Потребность  в чувстве самотождественности проистекает из самих условий  человеческого существования и, в свою очередь, служит источником  наиболее сильных стремлений. Поскольку при отсутствии чувства Я  невозможно сохранить душевное здоровье, человек вынужден делать чуть ли  не всё что ни попадя, лишь бы обрести это чувство. Именно эта  потребность скрывается за страстным стремлением достичь общественного  положения и вместе с тем не отличаться от остальных, причём иногда она  оказывается даже сильнее, чем потребность в физическом выживании.


Потребность в системе ориентации существует на двух уровнях; первая и более существенная — потребность в какой-нибудь системе ориентации, независимо от того, истинна она или ложна. Если у  человека нет такой субъективно удовлетворяющей его системы ориентации,  он не может быть психически нормальным. На втором уровне — потребность  состоит в контакте с действительностью с помощью разума, в объективном  постижении мира. Однако необходимость развития разума не так  настоятельна, как потребность выработать определённую систему  ориентации, поскольку в первом случае на карту поставлены счастье и  безмятежность человека, но не его душевное здоровье.


Мы  достигли такого уровня индивидуализации, при котором только вполне  развитая, зрелая личность может полноценно пользоваться свободой; если  индивид не развил в себе разум и способность любить, он, будучи не в  состоянии вынести бремя свободы и индивидуальности, ищет спасения в  искусственно созданных узах, дающих ему чувство принадлежности и  укоренённости. В наше время любой возврат от свободы к искусственной  укоренённости в государстве или расе есть признак психического  заболевания, так как он не соответствует достигнутому этапу эволюции и,  несомненно, ведёт к патологическим явлениям.


В наше  время не только закон рынка, но и развитие науки и техники живут своей  собственной жизнью и господствуют над человеком. По ряду причин  организация сегодняшней науки такова, что учёный не выбирает себе  проблем: они сами властно навязываются ему. Он разрешает одну, но в  результате возникает не бо?льшая уверенность или определённость, а  десяток новых проблем вместо одной-единственной — уже решённой.  Появляется необходимость решать и их; приходится продвигаться в  постоянно возрастающем темпе. Это относится и к технике. Наука задаёт  темпы развитию техники. Теоретическая физика навязывает нам атомную  энергию; успешное изготовление бомбы, основанной на расщеплении атомного  ядра, толкает нас к созданию водородной бомбы. Мы не выбираем ни своих  проблем, ни результатов своей деятельности. Что же движет нами, что же  вынуждает нас? — Система, не имеющая ни цели, ни назначения вне себя  самой и превращающая человека в свой придаток.


Известная  строчка Гертруды Стайн*  «Роза — это роза — это роза» отражает протест  против абстрактного способа восприятия. Для большинства людей роза — как  раз не роза, а цветок, относящийся к определённой стоимостной  категории, покупаемый в установленных обществом случаях. Люди не ощущают  прелести даже самого прекрасного цветка, если он полевой и обходится  даром, потому что по сравнению с розой у него нет меновой стоимости.


Мы  говорим о том, что в случае третьей мировой войны будут убиты миллионы  людей, будет истреблена одна треть (если не больше) населения планеты,  мы говорим о растущем государственном долге, исчисляемом миллиардами  долларов, о межпланетных расстояниях, измеряемых тысячами световых лет, о  космических путешествиях и искусственных спутниках. На одном  предприятии работают десятки тысяч человек, в сотнях городов проживают  сотни тысяч людей.

Величины,  которыми мы оперируем, — это цифры и абстракции; они находятся далеко  за пределами, допускающими хоть какое-то конкретное восприятие. Нет  больше различимой, поддающейся управлению референтной системы,  соразмерной человеку. В то время как наши зрение и слух воспринимают  только воздействие, соразмерное человеческим возможностям, наше  представление о мире утратило именно это свойство; оно уже больше не  соответствует человеческим измерениям.

Это имеет  особое значение в связи с развитием нынешних средств разрушения. В  современной войне один человек может послужить причиной гибели сотен  тысяч мужчин, женщин, детей. Для этого ему стоит только нажать кнопку.  Возможно, что совершаемое им действие не окажет на него эмоционального  воздействия, поскольку он не знает людей, которых убивает; всё выглядит  так, словно между нажатием кнопки и их смертью не существует никакой  реальной связи.

Вполне  вероятно, что тот же самый человек оказался бы неспособен не то что  убить, а даже ударить беззащитного человека. В последнем случае  конкретная ситуация вызывает в нём угрызения совести, свойственные всем  нормальным людям; в предыдущем случае подобной реакции не произойдёт,  потому что действие и его объект отчуждены от исполнителя, само действие  больше уже не его, а как бы обладает собственной жизнью и собственной  ответственностью.

Наука,  бизнес, политика полностью утратили основания и масштабы, имеющие смысл в  пределах, доступных человеку. Мы живём среди цифр и абстракций. Раз нет  ничего конкретного, то нет и ничего реального. Всё стало возможным, как  практически, так и морально. Научная фантастика не отличается от  научного факта, ночные кошмары и сновидения — от событий следующего  года. Человек оказался сброшенным с любого мало-мальски определённого  места, откуда он мог бы обозреть свою жизнь и жизнь общества и управлять  той и другой. Силы, изначально вызванные к жизни им самим, вовлекают  его во всё более стремительное движение. В этом бешеном круговороте он  думает, вычисляет, уйдя с головой в абстракции, всё больше и больше  отдаляясь от конкретной жизни.


Процесс  потребления отличается той же отчуждённостью, что и процесс  производства. Прежде всего, мы приобретаем вещи за деньги, мы к такому  положению привыкли и принимаем его как должное. Однако на самом деле это  весьма своеобразный способ приобретения вещей. Деньги представляют в  абстрактной форме труд и затраченные усилия, это необязательно мой труд и  моё усилие, так как я могу получить деньги по наследству, благодаря  мошенничеству, везению или любым другим путём. Но даже если они  достались мне благодаря моему собственному усилию (забудем на минуту,  что моё усилие могло не принести мне денег, если бы я не нанимал людей),  я приобрёл их особым образом, при помощи усилия определённого рода,  соответствующего моим умениям и способностям; когда же я трачу деньги,  они превращаются в абстрактную форму труда и могут быть обменены на всё  что угодно. Раз я располагаю деньгами, то для приобретения от меня не  требуется ни усилий, ни особого интереса. Если у меня есть деньги, я  могу купить прекрасную картину, даже если я ничего не смыслю в  искусстве; я могу купить лучший фонограф, пусть даже я не разбираюсь в  музыке; я могу купить библиотеку, хотя она мне нужна только для  престижа. Я имею возможность за деньги приобрести образование, хотя бы  оно и было мне ни к чему, — разве что как дополнительное достоинство в  глазах общества. Я могу даже уничтожить купленную картину или книги —  ничего плохого со мной не случится, не считая потери денег. Одно лишь  обладание деньгами даёт мне право приобретать и делать с моими  приобретениями всё, что мне заблагорассудится. При человеческом способе  приобретения нужно было бы приложить усилия, качественно соразмерные  тому, что я приобретаю. Приобретение хлеба и одежды зависело бы от  единственного основания — что человек живёт; приобретение книг и картин —  от моего стремления понять их и от моей способности пользоваться ими.  Мы не станем здесь обсуждать, как этот принцип можно было бы применить  на практике. Для нас важно другое: способ приобретения вещей отделён от  способа их использования.

Маркс  великолепно описал отчуждающую функцию денег в процессе приобретения и  потребления: «Деньги… превращают действительные человеческие и природные  сущностные силы в чисто абстрактные представления и потому в  несовершенства… с другой стороны, превращают действительные  несовершенства и химеры… лишь в воображении индивида существующие… в  действительные сущностные силы… Они превращают… добродетель в порок,  порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум,  ум в глупость… Кто может купить храбрость, тот храбр, хотя бы он и был  трусом… Предположи теперь человека как человека и его отношение к миру  как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать  только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь  наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным  человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты  должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперёд  других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно  быть определённым, соответствующим объекту твоей воли проявлением твоей  действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая  взаимности, т. е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной  любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека  не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она —  несчастье».


В наши  дни человек зачарован возможностью покупать большее количество лучших, а  главное, новых вещей. Он испытывает потребительский голод. Акт покупки и  потребления стал противоречащей здравому смыслу, принудительной целью,  так как он является самоцелью, имея отдалённое отношение к использованию  покупаемых и потребляемых вещей и к удовольствию от них. Каждый мечтает  купить последнюю техническую новинку, последнюю появившуюся на рынке  новейшую модель чего-нибудь, и в сравнении с этой мечтой действительное  удовольствие от использования купленного отходит на второй план. Если бы  современному человеку хватило смелости изложить своё представление о  Царствии Небесном, то описанная им картина походила бы на самый большой в  мире универмаг с выставленными новыми моделями вещей и техническими  новинками, и тут же он сам «с мешком» денег, на которые он мог бы всё  это купить. И он бы слонялся, разинув рот, по этому раю образцов  последнего слова техники и предметов потребления — при одном только  условии, что там можно было бы покупать всё новые и новые вещи, да,  пожалуй, чтобы его ближние находились в чуть-чуть менее выгодном  положении, чем он сам.


Гигантская  государственная и экономическая система вышла из-под контроля человека.  Она стала неуправляема, а её руководители подобны человеку, скачущему  на понёсшей лошади: он горд, что ему удаётся удержаться в седле, хотя и  бессилен управлять лошадью.


Его тело,  ум и душа составляют его капитал, а его жизненная задача — выгодно  поместить этот капитал, извлечь выгоду из самого себя. Человеческие  качества, такие, как дружелюбие, обходительность, доброта, превращаются в  товары, в ценные атрибуты «личностного набора», способствующие  получению более высокой цены на рынке личностей. Если человеку не  удаётся выгодно «инвестировать» себя, он испытывает такое чувство,  словно он — сама неудача; если он в этом преуспевает, то он — сам успех.  Совершенно очевидно, что его самооценка постоянно зависит от  посторонних факторов, от изменчивой оценки рынка, назначающего цену  индивида также, как он назначает цену товаров. Человек, подобно всем  другим товарам, которые не удаётся выгодно продать на рынке, не имеет ни  малейшей ценности в том, что касается его меновой стоимости, даже если  его потребительная стоимость достаточно высока.


Однако  человек может реализовать себя лишь при условии, что он сохраняет связь с  фундаментальными реалиями своего бытия, что ему доступны восторг любви и  порывы чувства товарищеской солидарности, а также переживание  трагического факта собственного одиночества и неполноты своего  существования. Если же он полностью оказывается во власти рутины и  искусственных образований, не способен видеть ничего, кроме фасада мира,  созданного человеком по законам здравого смысла, то он теряет связь с  миром и самим собой, перестаёт осознавать себя и окружающий мир.  Конфликт между рутиной и попыткой вернуться к основным реалиям бытия мы  находим во всех культурах. И одна из задач искусства и религии как раз  заключалась в том, чтобы помочь человеку в этой попытке, хотя в конечном  счёте религия сама стала новым видом рутины.


Весь ход  жизни воспринимается словно выгодное помещение капитала, где  инвестируемый капитал — это моя жизнь и моя личность. Если человек  покупает кусок мыла или фунт мяса, он с полным основанием ожидает, что  уплаченные им деньги соответствуют стоимости покупки. Он заинтересован в  том, чтобы уравнение: «Такое-то количество мяса = такому-то количеству  денег» имело смысл с точки зрения существующей структуры цен. Однако  подобное ожидание распространилось и на все прежние виды деятельности.  Отправляясь в театр или на концерт, человек более или менее открыто  задаётся вопросом, «стоит» ли это представление уплаченных им денег. И  хотя этот вопрос имеет некоторый побочный смысл, по сути своей он ничего  не значит, так как в уравнении сведены две несоизмеримые вещи:  удовольствие от концерта никак нельзя выразить в деньгах; ни сам  концерт, ни впечатление от его прослушивания не являются товаром. То же  самое положение остаётся в силе, когда человек совершает увеселительную  поездку, идёт на лекцию, устраивает вечеринку или выполняет любое другое  действие, связанное с затратой денег.

Действие  само по себе — продуктивный жизненный акт, оно несоизмеримо с  затраченной на него суммой денег. Потребность измерить жизненные акты  при помощи чего-то количественно исчисляемого наблюдается и в склонности  интересоваться, «стоит ли тратить время» на что-то. Вечер, проведённый  молодым человеком с девушкой, беседа с друзьями и многие другие  действия, которые могут быть (а могут и не быть) связаны с денежными  расходами, вызывают вопрос: стоило ли то или иное действие затраченных  на него денег или времени*. В каждом случае человек испытывает  потребность оправдать своё действие с помощью уравнения,  свидетельствующего, что энергия была выгодно «инвестирована».

Наиболее  точно и категорично эта установка выражена у Бентама в его представлении  об удовольствии и страдании. Начав с допущения, будто цель жизни  состоит в получении удовольствия, Бентам предложил своеобразную  бухгалтерию, призванную показать, чего больше в каждом действии —  удовольствия или страдания, и если удовольствия оказалось больше,  значит, такое действие стоило совершить. Таким образом, жизнь в целом  была для него чем-то вроде бизнеса, где в каждый данный момент  положительный баланс должен был свидетельствовать о выгодности  предприятия.

Хотя о  взглядах Бентама теперь уже не часто вспоминают, выраженная в них  установка укоренилась ещё сильнее. В голове современного человека возник  новый вопрос: «Стоит ли жизнь того, чтобы её прожить?», а вместе с ним,  соответственно, и чувство, что жизнь индивида — это либо «неудача»,  либо «успех». В основе такого взгляда лежит представление о жизни как о  предприятии, которое должно доказать свою прибыльность. Неудача подобна  банкротству фирмы, при котором убытки значительно превышают выгоду.  Такое представление — бессмыслица. Мы можем быть счастливы или  несчастливы, можем достичь одних целей и не достичь других, но не  существует отвечающего здравому смыслу баланса, который мог бы показать,  стоит ли жизнь того, чтобы её прожить. Если исходить из такого баланса,  то, возможно, жить вообще не стоит: ведь жизнь неизбежно заканчивается  смертью, многие из наших надежд не сбываются, жизнь сопряжена с  напряжением и страданиями. Поэтому если исходить из такого баланса, то  скорее всего покажется, что лучше было бы вообще не родиться или умереть  в раннем детстве.


Если  индивид не откладывает на потом свои желания (и устроен так, что хочет  только достижимого), у него нет ни конфликтов, ни сомнений, ни  необходимости принимать решения; он никогда не остаётся наедине с самим  собой, так как всегда занят — или работает, или развлекается. Ему не  надо осознавать самого себя, потому что он постоянно занят поглощением  удовольствий. Для него Я — это система желаний и их удовлетворения; он  должен трудиться, чтобы осуществлять свои желания, а эти самые желания  всё время подогреваются и направляются экономическим механизмом. Большая  их часть создаётся искусственно; даже половое влечение совсем не  настолько «естественно», как его изображают. Его стимулируют отчасти  искусственно. И так и должно быть, если мы хотим, чтобы люди были  такими, как того требует современный мир: чтобы они чувствовали себя  «счастливыми», были свободны от сомнений, не знали конфликтов, были  управляемы без применения насилия.


Пока вы  держите свои мысли в себе, они могут выводить вас из состояния душевного  равновесия, однако это, возможно, принесёт известную пользу: вы  вникаете, размышляете, переживаете, и в этих муках у вас может родиться  новая мысль. Но если вы сразу всё высказываете, не давая своим мыслям и  чувствам создать как бы давление, они не успеют стать плодотворными.  Происходит то же самое, что и при неограниченном потреблении. Вы  оказываетесь устройством, непрерывно что-то поглощающим и исторгающим,  внутри которого ничего нет — ни напряжения, ни понимания, ни своего Я.


Поскольку  никто никогда не делает всей работы и каждый выполняет только часть её,  поскольку размеры вещей и организации людей слишком велики, чтобы их  можно было осознать как целое, постольку оказывается невозможным  представить себе что-либо в целом виде. Соответственно, нельзя увидеть и  законы, лежащие в основе явлений. Рассудка достаточно, чтобы надлежащим  образом оперировать отдельными частями крупного целого, будь то станок  или государство. Разум же может развиваться только в связи с целым, имея  дело с обозримыми и контролируемыми реалиями. Подобно тому как наши  слух и зрение работают только в количественных пределах волн  определённой длины, так и наш разум ограничен тем, что можно обозреть  целиком, во всей полноте его проявлений. Иными словами, если размеры  превышают определённый уровень, то неизбежно утрачивается конкретность и  её место занимают абстрактные представления; вместе с конкретностью  пропадает и чувство реальности. Первым увидел эту проблему Аристотель*,  который считал, что город, превышающий по численности населения то, что  мы сегодня назвали бы небольшим городком, непригоден для жизни.


Наша  культура, пожалуй, первая в человеческой истории полностью  секуляризованная культура. Мы оттолкнули от себя осознание  фундаментальных проблем человеческого существования и озабоченность ими.  Нас не занимает ни вопрос о смысле жизни, ни его решение: мы начинаем с  убеждения, что нет иной цели, кроме того, чтобы успешно «инвестировать»  собственную жизнь и прожить её без чрезмерных неудач. Большинство из  нас верит в Бога, принимая, как само собой разумеющееся, что Бог  существует. Остальные, неверующие, принимают, как само собой  разумеющееся, что Бог не существует. В обоих случаях Бог считается  чем-то само собой разумеющимся. Ни вера, ни безверие не приводят к  бессонным ночам и не вызывают серьёзной озабоченности. В самом деле,  верит человек в Бога или нет, в нашей культуре это почти безразлично как  с психологической, так и с истинно религиозной точек зрения. В обоих  случаях он не проявляет интереса ни к Богу, ни к ответу на вопрос о  своём собственном существовании. Подобно тому как на смену братской  любви пришла обезличенная честность, так и Бог превратился в удалённого  от нас Генерального директора корпорации под названием Вселенная. Вы  знаете, что Он — там. Он ведёт дела (хотя, возможно, они бы шли и без  Него), вы Его не видите, но признаёте Его руководство, в то время как  сами «делаете своё дело».


«Для  огромного большинства рабочих автомобильной промышленности единственный  смысл их работы состоит в получении платёжного чека, а не в чем-то,  связанном с трудом или продуктом. Труд выступает как нечто  противоестественное, как неприятное, бессмысленное, бестолковое условие  для получения платёжного чека, лишённое и достоинства, и значения.  Неудивительно, что тем самым поощряется небрежная работа, замедление её  темпа и прочие фокусы, направленные на то, чтобы получить ту же оплату  за меньший труд. Неудивительно, что в итоге рабочий оказывается  несчастным и недовольным, потому что платёжный чек — недостаточное  основание для самоуважения».


Отношение  рабочего к труду — это результат всей социальной организации, частью  которой он является. Будучи «нанятым», он перестаёт быть активным  действующим лицом и ни за что не отвечает, кроме надлежащего выполнения  порученной ему некоторой отдельной части трудового процесса, и мало в  чём заинтересован, кроме того, чтобы принести домой достаточно денег для  содержания самого себя и семьи. Ничего большего от него не ожидают и не  требуют. Он — часть арендованного капиталом оборудования, и его роль и  функция определяются именно этим качеством — быть частью оборудования.


Отчуждённый  и глубоко неудовлетворительный характер труда приводит к двум  следствиям: первое — идеалу полнейшей лени, второе — к затаённой, хотя  зачастую и бессознательной, враждебности по отношению к труду, а также  ко всему и всем, с ним связанным.


Как могут  люди выражать «свою» волю, если у них нет ни собственной воли, ни  убеждений, если они — отчуждённые автоматы, чьими вкусами, мнениями,  выбором манипулируют мощные «механизмы», подгоняющие всё это к  определённой норме? В этих условиях всеобщее избирательное право  превращается в фетиш. Если руководство может доказать, что каждый  человек имеет право голоса и что голоса подсчитываются честно, — оно  демократично. Если же каждый голосует, а подсчёт голосов ведётся  нечестно, или же если голосующий боится проголосовать против правящей  партии — страна недемократична. В самом деле, между свободными и  манипулируемыми выборами есть значительное и важное различие. Но,  отмечая это различие, нам нельзя забывать того, что даже свободные  выборы необязательно выражают «волю народа». Если множество людей  пользуется хорошо разрекламированным сортом зубной пасты потому, что  реклама приписывает ему фантастические свойства, ни один мало-мальски  разумный человек не скажет, что люди «приняли решение» в пользу этой  зубной пасты. Всё, что можно было бы утверждать, так это то, что  пропаганда достаточно преуспела, убедив миллионы людей поверить её  заявлениям.


Связь  между актом голосования и важнейшими политическими решениями самого  высокого уровня окутана тайной. Нельзя сказать, что её нет вообще, как и  нельзя сказать, будто окончательное решение — это результат воли  избирателя. Это самое настоящее отчуждённое выражение воли гражданина.  Он что-то делает, отдавая свой голос, и пребывает в иллюзии, будто он —  творец тех решений, которые одобряет, как если бы эти решения были его  собственными. Но в действительности они большей частью определяются  силами, выходящими за пределы его знаний и возможностей контроля.  Неудивительно, что такое положение порождает у рядового гражданина  глубокое чувство бессилия в политических делах (хотя оно необязательно  осознаётся) и что, следовательно, его политическая сметливость всё  больше ослабевает. Ибо если верно, что надо думать, прежде чем  действовать, то так же верно и то, что, если нет возможности  действовать, мышление истощается; другими словами, если человек не может  эффективно действовать, он не сможет и продуктивно мыслить.


Наша  жизнь и здоровье зависят от случайностей, не подвластных нашему  контролю. Принимая решение, мы никогда не можем быть уверены в его  последствиях. Любое решение заключает в себе возможность провала, а если  нет, то это не решение в подлинном смысле слова. Мы никогда не можем  быть уверены в исходе наших лучших устремлений. Результат всегда зависит  от многих факторов, превосходящих нашу способность к контролю. Подобно  тому, как впечатлительный, остро чувствующий человек не может избежать  чувства грусти, он не может избежать и чувства неуверенности. Задача,  которую может и должен поставить человек перед своей психикой, состоит  не в том, чтобы почувствовать себя в безопасности, а в том, чтобы уметь  переносить отсутствие безопасности без паники и чрезмерного страха.

Жизнь в  её душевных и духовных аспектах неизбежно небезопасна и ненадёжна.  Полная уверенность существует лишь относительно того, что мы родились и  умрём. Полная безопасность заключается лишь в столь же полном подчинении  силам предположительно могущественным и долговечным, которые избавляют  человека от необходимости принимать решения, брать на себя риск и  ответственность. Свободный человек неизбежно лишён безопасности,  мыслящий человек неизбежно лишён уверенности.


Отсюда  следует, что счастье нельзя найти в состоянии внутренней пассивности, в  потребительской установке, пронизывающей жизнь отчуждённого человека.  Счастье — это переживание полноты бытия, а не пустоты, которую нужно  заполнить. Обычному человеку сегодня может вполне хватать развлечений и  удовольствий, но, несмотря на это, он существенно подавлен. Возможно,  дело прояснится, если мы вместо слова «подавленный» употребим слово  «скучающий». Фактически разница между ними очень невелика, она  заключается только в степени интенсивности, потому что скука — это не  что иное, как переживание паралича наших продуктивных сил и  обезжизненности. Среди всех жизненных зол мало найдётся таких, которые  были бы так же мучительны, как скука, и поэтому человек всеми силами  стремится избежать её.

Достичь  этого можно двумя путями: либо в принципе став на путь продуктивности и  переживая таким образом счастье, либо пытаясь избавиться от проявлений  скуки. Последняя попытка, по всей видимости, характерна для стремления  современного человека к развлечениям и наслаждениям. Он ощущает в себе  подавленность и скуку, которые становятся явными, как только он остаётся  наедине с самим собой или с самыми близкими ему людьми. Все наши  увеселения служат тому, чтобы облегчить человеку бегство от самого себя и  от угрожающей ему скуки, предоставляя ему убежище на многочисленных  путях бегства, предлагаемых нашей культурой. Однако сокрытие симптома не  устраняет условий, порождающих его. Наряду с боязнью заболеть физически  или оказаться униженным в случае утраты общественного статуса и  престижа, страх перед скукой имеет первостепенное значение среди  страхов, испытываемых современным человеком. Живя в мире развлечений и  увеселений, он боится скуки и радуется, когда ещё один день прошёл без  неприятностей, ещё один час удалось убить, так и не осознав затаённой  скуки.

С точки  зрения нормативного гуманизма мы должны прийти к иному пониманию  душевного здоровья. Та самая личность, которая с позиций отчуждённого  общества считается здоровой, с гуманистической точки зрения предстаёт  как самая больная, хотя и не в плане индивидуального заболевания, а в  смысле социально заданной ущербности. Душевное здоровье, в  гуманистическом понимании, характеризуется способностью любить и  творить, высвобождением от кровосмесительных связей с семьёй и природой,  чувством тождественности, основанным на ощущении себя субъектом и  носителем собственных сил и способностей, постижением внутренней и  внешней реальности внутри и вне нас самих, т. е. развитием объективности  и разума. Цель жизни — прожить её с полной отдачей, родиться в полном  смысле слова, полностью пробудиться. Освободиться от инфантильных  претензий и поверить в свои реальные, хотя и ограниченные силы; быть в  состоянии примириться с парадоксом, состоящим в том, что каждый из нас —  наиважнейшая часть Вселенной и в то же время — не важнее мухи или  былинки. Быть способным любить жизнь и вместе с тем без ужаса принимать  смерть; переносить неопределённость в важнейших вопросах, которые ставит  перед человеком жизнь, и вместе с тем быть уверенным в своих мыслях и  чувствах, насколько они действительно собственные. Уметь оставаться  наедине с собой и в то же время быть единым целым с любимым человеком, с  каждым собратом на этой земле, со всем живым; следовать голосу своей  совести, зовущему нас к самим себе, но не потворствовать себе в  самобичевании, если голос совести не настолько громок, чтобы его  услышали и последовали за ним. Душевно здоровый человек — это тот, кто  живёт по любви, разуму и вере, кто уважает жизнь — как собственную, так и  своего ближнего.\


Толстой  писал несколько лет спустя, что средневековая теология или разложение  нравов в Древнем Риме отравляли лишь своих собственных граждан,  небольшую часть человечества; сегодня электричество, железные дороги и  телеграф «разлагают» весь мир. Они входят в жизнь каждого человека. Люди  просто не могут обойтись без них. От этого одинаково страдает каждый,  поскольку вынужден в какой-то степени изменить свой образ жизни. Каждый  вынужден предавать самое главное в жизни, понимание самой жизни,  религию. Машины — что они производят? Телеграф — что он передаёт?  Железные дороги — куда они везут? Миллионы людей, собранные вместе и  подвластные высшей власти, — что они должны сделать? Больницы, врачи,  бесплатные амбулатории, преследующие цель продлить человеческую жизнь, —  для чего они? До чего легко отдельные индивиды, а также целые нации  принимают собственную так называемую цивилизацию за истинную: получив  образование, держа ноги в чистоте, пользуясь услугами портного и  цирюльника и путешествуя за границу, они думают, что являются  цивилизованными людьми. Нации же полагают, что чем больше у них железных  дорог, академий, промышленных рабочих, военных кораблей, книг, партий и  парламентов, тем они цивилизованнее. Многие индивиды, так же как нации,  заинтересованы в цивилизации, но не в настоящем просвещении. Первое  легче и встречает одобрение, второе требует непомерных усилий и поэтому  воспринимается всегда огромным большинством не иначе как с ненавистью и  презрением, так как разоблачает ложь цивилизации


Торо  критикует современную культуру менее радикально, хотя не менее ясно, чем  Толстой. В своей книге «Жизнь без принципа» (1861)*  Торо пишет:  «Давайте посмотрим, как мы проводим нашу жизнь. Наш мир — это мир  бизнеса. Какая бесконечная суета! Каждую ночь я просыпаюсь от пыхтения  паровоза. Он прерывает мой сон. Покоя нет. Было бы великолепно хоть раз  увидеть человечество незанятым. Наша жизнь — это работа, работа и ещё  раз работа. Я не могу купить чистый блокнот, чтобы записывать свои  мысли; все блокноты обычно разлинованы для записи долларов и центов.  Один ирландец, увидев меня что-то записывающим на полях, счёл само собой  разумеющимся, что я рассчитываю своё жалованье. Если человек в детском  возрасте выпал из окна и остался калекой на всю жизнь или был запуган до  безумия индейцами, все сочувствуют ему, так как он неспособен  заниматься бизнесом! Я думаю, что ничто, даже преступление, не является  таким антиподом поэзии, философии, да и самой жизни, как этот  непрестанный бизнес…

Если  человек ежедневно полдня гуляет в лесу, потому что любит лес, то он  рискует, что его объявят бездельником; если же он тратит целый день,  играя на бирже и содействуя вырубке этих лесов и оголению земли, то его  считают усердным и предприимчивым гражданином. Как будто город  заинтересован не в том, чтобы сохранить лес, а в том, чтобы вырубить  его!..

Почти все  без исключения пути, с помощью которых вы зарабатываете деньги, ведут  вниз. Если вы делаете что-то, только чтобы заработать деньги, то это  дело непременно пустое и нехорошее. Если рабочий получает только  заработную плату, которую платит ему его работодатель, и не больше, то  его обманывают, он сам себя обманывает. Если вы зарабатываете деньги,  будучи писателем или лектором, то вам придётся быть популярным, а это  означает вертикально падать вниз… Рабочий должен стремиться не только к  тому, чтобы заработать себе на жизнь, получить «хорошую работу», но и к  тому, чтобы выполнить свою работу как следует. Даже с материальной точки  зрения городу выгоднее было бы платить рабочим хорошо, так, чтобы они  не чувствовали, что работают только для обеспечения своей жизни,  трудились бы скорее ради научных или моральных целей. Не берите на  работу человека, который будет её выполнять только из-за денег; берите  того, кто идёт из любви к своей работе… Тот способ, которым большинство  людей зарабатывают себе на жизнь, представляет собой чаще всего  временный заменитель или попытку избежать истинного занятия жизни,  поскольку люди либо не знают ничего лучшего, либо не стремятся к нему…»


Окончание: Эрих Фромм: Здоровое общество (Часть 2)

Источник: http://notes.nbspace.ru/fromm_z_o/
Мнение автора и администрации сайта не всегда может совпадать с мнением авторов представленных материалов.

Следующая запись: Эрих Фромм: Здоровое общество (Часть 2)

Предыдущая запись: Суеверия православной интеллигенции

Комментарии

Комментарии в блоге запрещены.